Православный сталинизм: почему в РПЦ полюбили Сталина

20 Янв 2016 | Автор: | Комментариев нет »

«Подождите, мы еще доживем до того времени, когда заседания Политбюро будут начинать с пения молитвы “Царю Небесный”», – однажды произнес в кругу своих сотрапезников митрополит Никодим Ротов, в 60-е и ранние 70-е – председатель Отдела внешних церковных сношений. Эту фразу можно отчасти считать пророческой

О том, что так бывает, я впервые узнал в конце 1990-х годов, когда вышел в интернет, а точнее, в ныне забытую социальную сеть ФИДО и стал общаться с православными братьями по вере. Часть из них, пусть небольшая, но зато очень мотивированная, называла себя «православными сталинистами». Нет, речь не шла, как у Проханова, о причудливой амальгаме, в которой настоящий, сочный сталинизм украшался сверху еще и православным крестиком. Тут был изящный конструкт: период правления Сталина был для православных своего рода образцом, к которому надлежало стремиться. Тогда никто не мог предвидеть, насколько востребованной окажется эта идеология. Или они-то как раз ее предвидели?

Чьи будете?

Сначала «православные сталинисты» казались мне вопиющим противоречием в терминах, чем-то вроде «вегетарианских мясников» или «монашествующих порноактеров». Но надо признать, что их логика была на свой лад стройна. Российская история XX века понималась ими примерно так: евреи и большевики развалили великую империю, но их, в свою очередь, уничтожил Сталин и вернул стране имперский блеск, пусть и под иным знаменем. Кроме того, он восстановил церковные структуры и дал им «охранную грамоту», которую затем отнял Хрущев. И к тому же при Сталине утверждались традиционные нравственные ценности.

При этом они не отрицали, что при Сталине в лагерях сгинуло множество людей, в том числе и православных, хотя обычно говорили, что цифры сильно завышены. Да и те жертвы списывались на тяжелые обстоятельства, суровую необходимость, перегибы на местах и т.д. Попытка заговорить о «слезинке ребенка» просто не воспринималась ими всерьез.

Однако никак нельзя сказать, чтобы это были люди из прошлого: пенсионеры, застрявшие в детских воспоминаниях. Нет, это были молодые ребята с амбициями, вполне встроенные в новую капиталистическую жизнь: кто-то стал настоятелем подмосковного прихода, кто-то – экспертом по определению подлинности мощей святых. И самое интересное, что они говорили о себе как о постмодернистах: дескать, всякие формальные противоречия не преодолеваются, они просто снимаются по принципу «так я это вижу». Любовь к православному богослужению, например, без малейших проблем может у них сочетаться с любовью к сталинской пропаганде, разумеется, за вычетом атеизма.

Это было не только описание истории, но и программа на будущее: жесткое авторитарное и самодостаточное государство с православной идеологией вместо коммунистической. И надо признать, что сегодня эта идея звучит все отчетливее в выступлениях тех, кто говорит от имени РПЦ. Можно вспомнить открытие православно-исторической выставки в Манеже, где в равной мере были представлены и репрессии, и великие достижения, причем, как специально подчеркнул патриарх, одно не отменяет другого.

Разумеется, можно было услышать – по крайней мере до недавнего времени – и иные оценки сталинского наследия, прежде всего из уст митрополита Волоколамского Илариона, который обычно воспринимается как главный интеллектуал РПЦ. Но если в 2009 году он открыто и однозначно называл Сталина «чудовищем, духовным уродом», то в 2015-м тональность его рассуждений заметно изменилась: с одной стороны, конечно, были репрессии, с другой – исторические заслуги «тех, кто со стороны нашего государства вел войну, чтобы мы победили, а не проиграли».

И сегодня уже никого не удивляет, что митрополит Иларион, считавшийся некогда самым либеральным в окружении патриарха, призывает «отказаться от либеральных штампов» в пользу слияния церкви с государством. 

А для симметрии – мнение образцового консерватора, отца Всеволода Чаплина: «Да, Сталин укреплял государство, восстанавливал его внешнюю мощь, но не смог отказаться от безбожной идеологии и большевистской социальной механики, которая и привела в конечном итоге Союз к гибели. Сталинский ум и эффективность в вопросах государственной политики и управления вовсе не дают оснований считать его христианином». Тут акценты расставлены несколько иначе, но перед нами пример того же «сбалансированного» подхода: репрессии, но и достижения. Выводы на будущее ясны: репрессии не должны быть массовыми, а идеология должна быть не атеистической, а православной.

Риторическая причина

Что же это, новый мейнстрим, консенсус либералов и консерваторов? И да и нет. Нет, потому что большинство простых верующих и иерархов, по моему мнению, не придают большого значения всему этому православному сталинизму, а многие (как, по-видимому, тот же митрополит Иларион) достаточно хорошо видят его несовместимость с основами христианства, хотя по тем или иным причинам предпочитают не говорить об этом вслух.

А вот что не решаются говорить – это причина сказать «да, мейнстрим». Дрейф публичного разговора РПЦ в сторону православного сталинизма вполне ощутим в последние годы. И это происходит не по замыслу патриарха или кого-то другого, а в силу некоторых объективных причин. Как принято было говорить при Сталине: лично гражданин Иванов не участвовал в контрреволюционных действиях, но объективно он в силу своего социального происхождения является контрреволюционером. 

Почему это выходит так? Назову три причины: риторическую, историческую и организационную.

Риторическую понять проще всего: если начать говорить о чуждых либеральных ценностях и идеологическом противостоянии бездуховному Западу, нужно все же обрести и некоторую собственную систему взглядов, причем не только религиозную, но скорее политическую и социальную. Строить воздушные замки можно до бесконечности, а в реальности у постсоветского человека есть опыт только одной нелиберальной антизападной идеологии – советской. И это с неизбежностью означает, что любые попытки создать иной идеологический конструкт того же рода приводят лишь к возрождению классической советской модели с некоторыми модификациями – например, с восьмиконечным крестом вместо серпа и молота и с триколором вместо красного знамени. Семьдесят с лишним лет – это все-таки не сорок, как в Восточной Европе и Прибалтике, тут произошла смена поколений и необратимая утрата преемственности.

Если бы в церкви существовали независимые дискуссионные площадки и полная свобода высказываний, то, вероятно, мы бы увидели богатую палитру мнений по самым разным социальным и политическим вопросам, и, скорее всего, православный сталинизм занимал бы на ней достаточно скромное место. Но уже в апреле 2012 года патриарх публично назвал несогласных с ним священников «предателями в рясах», и лейтмотив любой публичной речевой активности с тех пор сводится к призывам сплотить ряды и встать на защиту. 

А что, собственно, защищать? Бога и Церковь как Тело Христово? Мы сами прибегаем к ним в поисках спасения. Церковные святыни, которые подвергаются поруганию (в 2012 гду о них и шла речь)? Но с недавних пор эту задачу решают правоохранительные органы, и весьма эффективно. Или церковь как земной институт? Но ее опять-таки защищает государство.

Значит, главной святыней, на защиту которой предлагается встать в единый строй, оказываются «традиционные ценности», явно выходящие за рамки религиозных догматов и обрядов. Это, если угодно, некий привычный уклад, целенаправленный антимодерн – что в нашем случае, как уже было сказано, означает возвращение к советскому опыту с косметическими поправками.

Жажда реванша

Вторая причина историческая. Православные сталинисты не устают напоминать, что именно Сталин в 1943 году не просто прекратил гонения на церковь в СССР, но фактически возродил ее как земную организацию. Сталин дал все необходимые ресурсы, и дал в избытке, особенно если вспомнить, в каком состоянии находилась в том самом году вся страна. Понятно, что он преследовал свои собственные цели: требовалось возбуждать в народе патриотические чувства, нужно было налаживать отношения с западными союзниками, да и немыслимо было бы советским солдатам закрывать в освобожденных селах и городах церкви, заново открытые при фашистах.

В результате был заключен своеобразный конкордат: церковь помогает государству в решении некоторых задач по воспитанию населения и по созданию положительного имиджа для зарубежных партнеров, а государство гарантирует церкви терпимость в известных пределах и даже некоторое благосостояние. Именно в рамках такой системы были воспитаны иерархи старшего поколения, они в отрочестве застали последнюю волну серьезных гонений на церковь в СССР, инициированную Хрущевым, который обещал показать по телевизору последнего попа. Гонения продолжались до самой его отставки в 1964 году. А в следующем году Володя Гундяев, мальчик из священнической семьи и будущий патриарх, поступил в Ленинградскую духовную семинарию.

Унижения юности не забываются никогда, но дело не только в этом. Вся структура церковного управления после 1943 года была настроена на взаимодействие с тоталитарным государством, и, конечно, перестроить ее было сложно в силу естественного церковного консерватизма. Да и не особенно хотелось перестраивать. Все послевоенные годы те, кто управлял РПЦ, мечтали не столько о новой модели церковно-государственных отношений, сколько о государстве, которое наконец-то откажется от атеизма и примет православие, как сделал некогда император Константин. Все то же самое, только теперь в нашу пользу.

«Подождите, мы еще доживем до того времени, когда заседания Политбюро будут начинать с пения молитвы “Царю Небесный”» – такую фразу, как сообщает архимандрит Августин (Никитин), однажды произнес в кругу своих сотрапезников митрополит Никодим (Ротов), в 60-е и ранние 70-е – председатель Отдела внешних церковных сношений. Будущий патриарх Кирилл был его учеником, секретарем и затем преемником. Пожалуй, можно считать эти слова пророческими.

Традиционный авторитарный уклад

Итак, третья причина – организационная – вытекает из второй. Церковные структуры (опять-таки не будем их смешивать с мистической реальностью Тела Христова!) выстроены все по тем же образцам, которые восходят то ли к сталинским, то ли к феодальным временам. Это очень жесткая вертикаль власти, скрепленная безусловными сверхценностями. Неподчинение священника епископу обычно трактуется как измена данной единожды присяге, и о трудовом кодексе тут можно забыть: делай то, что говорит начальство, или уходи. Стоит ли удивляться, что система, выстроенная на жестком авторитаризме с уклоном в тоталитаризм, склоняется к другой подобной системе вне зависимости от предпочтений отдельных личностей?

Но тут нужно сделать одну очень важную оговорку: этот стиль вполне постмодернистский. От настоящего сталинизма не убежишь, он тотален – а в церковных структурах вертикаль заканчивается на уровне рядового духовенства. Да, оно связано со своим церковным начальством, но вот прихожане уже выбирают совершенно свободно, куда и как часто ходить и что вообще делать. На уровне приходов жесткая вертикаль сменяется жесткой рыночной конкуренцией.

В этом залог прочности этой системы: она удобна начальству, поскольку оставляет в его руках все рычаги управления, и она удобна большинству, потому что ничего от него не требует. В худшем положении оказываются средние, то есть рядовые священнослужители, но и для них много отдушин. Они связаны безусловным подчинением в том, что касается внутрицерковной жизни, зато никто обычно не мешает им заниматься, к примеру, творчеством или бизнесом или семейной жизнью.

Православный сталинизм показался мне в конце девяностых постмодернистским интеллектуальным пижонством. Сегодня все вроде бы изменилось. Все, кроме постмодернизма. Это по-прежнему выстраивание собственной параллельной реальности.

Неизбежность

Обязательно ли православная церковная жизнь должна сочетаться с ностальгией по идеализированному сталинизму? Если посмотреть на опыт православных, в том числе и русских, живущих в Западной Европе и Северной Америке, ответ станет очевиден: нет. Приходы живут достаточно автономно и по иным принципам, причем безотносительно к тому, насколько данный приход «консервативен» или «либерален» по отношению к вопросам внутрицерковной жизни: календарь, постная практика, язык богослужения и т.д. Просто в обществе, основанном на иных принципах, и в государстве, которому совершенно не нужна никакая поддержка со стороны православных идеологов и морализаторов, места для православного сталинизма не остается.

Церковь – часть общества и болеет теми же болезнями, что и общество в целом. Банально, но правда. Хочется видеть, как она ведет остальное общество за собой, и ведет к свету и правде, но история христианства, как, впрочем, и остальных великих учений, изобилует не только ослепительными высотами и катастрофическими провалами, но и ровными, серенькими периодами с температурой «средней по приходу». Похоже, такой период мы сейчас и переживаем.

 

Андрей Десницкий

Источник: carnegie.ru

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Twitter-новости
Наши партнёры
Читать нас
Связаться с нами
Наши контакты

hardlod@gmail.com

О сайте

Все материалы на данном сайте взяты из открытых источников — имеют обратную ссылку на материал в интернете или присланы посетителями сайта и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. Администрация сайта ответственности за содержание материала не несет. Если Вы обнаружили на нашем сайте материалы, которые нарушают авторские права, принадлежащие Вам, Вашей компании или организации, пожалуйста, сообщите нам.