“Жизнь там, где есть свобода воли”

16 Янв 2016 | Автор: | Комментариев нет »

С ноября 2015 года художник-акционист Петр Павленский находится в СИЗО по обвинению в вандализме. Он поджег дверь здания ФСБ на Лубянке в рамках своей акции «Угроза». Пока искусствоведы рассуждали, что образ художника на фоне горящей двери ФСБ — это один из важных символов современной России, правоохранительные органы арестовали Павленского. Корреспондент «Новой газеты» Наталия Зотова специально для «Медузы» поговорила с художником. Интервью было взято с помощью системы «ФСИН-письмо».

— В каких условиях вы находитесь?

— Благодаря всем людям, оказавшим мне поддержку, насущного более чем хватает. Апельсинов оказалось настолько много, что мы с несколькими соседями по камере никак не можем их до сих пор съесть. Из-за этого камера сейчас больше всего похожа на склад цитрусовых. Помимо гедонистического обилия еды мне передали книги. Их много, и это практически все, что я хотел прочитать в последние несколько лет — как раз с того момента, как перестал ходить в институт. 

Ритм жизни в тюрьме организован в лучших традициях учебных заведений, и в целом — за небольшими декоративными отличиями — это похоже на институты, в которых я учился. Только здесь больше времени на спокойное изучение книг. Сейчас я читаю Зигмунда Фрейда «Тотем и табу». Интересно, что прочтение этой книги внутри контекста российской тюрьмы дает обширное понимание социальной и политической организации России.

— В своих институтах вы, получается, недоучились?

— Изначально я хотел заниматься монументальной живописью, так как думал, что это имеет какое-то отношение к искусству. До акции «Шов» я был студентом двух учебных центров — академии имени Штиглица и фонда «Про Арте». И тот, и другой я заканчивать отказался. Уже ко второму году обучения стало очевидно, что там внедряется клерикальная идеология и выстраивается система ценностей, вершина которой — жизнь оформителя в поиске состоятельного заказчика. Во время большевистского режима такие оформители обслуживали идеологию и партийный истеблишмент. Меня такая перспектива — жизни в роли обслуживающего персонала по оформлению режима — совершенно не прельщала. Тогда я начал подвергать учебный план сомнению, а потом просто перестал посещать занятия.

— Инструментом акций, которые принесли вам известность, было ваше тело — и вдруг в «Свободе» появился огонь. Что он символизирует?

— Я как художник не работаю с символами. Я работаю с инструментами власти. Искусство в целом я понимаю как работу со смыслами и как форму выражения этих смыслов.

Поэтому огонь — это не символ. Огонь — это огонь, и мне важно его предназначение. Он растапливает лед и освещает. Вырывает из мрака и делает скрытое видимым. Проявление скрытого за декорацией власти — один из основных аспектов моего дела. Ну, и еще у огня большие возможности в преобразовании формы. Хороший пример преобразования — это Лубянка и «Железный занавес», за которым она оказалась (акция сперва называлась «Угроза», но вскоре появились фотографии, на которых двери Лубянки были закрыты металлическими щитами — и пользователи соцсетей начали называть ее «Железным занавесом» — прим. «Медузы»). 

— Арест и суды — это продолжение акции, которая началась на Лубянке?

— Да, это продолжение, но не самой акции. Акции — это только фрагмент политического искусства. А власть развивает импульс, который я задаю. Лубянка за железным занавесом подтверждает это. Что касается возбуждения уголовных дел, следствия, судов — это всего-то границы и формы политического искусства.

Каждого, кто находится на территории государства, уже пытаются обусловить режимом и его идеологией. Каждому определены границы дозволенного и недозволенного, диапазон допустимых колебаний. Для любого государства человек — это материал для построения государственности, объект и биологический материал. Так вот, утверждение границ и форм — это несогласие с навязанным стандартом выбора. Это отстаивание принципа субъектности и свободы воли каждого человека. Помимо этого, я уверен, что искусство — это работа со смыслом и формой его выражения. А о работе с каким смыслом может быть речь, если форма, задача и диапазон заранее обусловлены идеологией режима?

— В чем выражается эта объективация со стороны государства?

— Когда речь идет о нуждах государства, например, захвате новых ресурсов или увеличении популяции, то никто не кричит о боли каждого и каждой из тысяч солдат и рожениц. Даже не делает это предметом разговора. Все говорят об исполнении долга и обретении материнского счастья. Кажется, есть даже такая награда — «Мать-героиня». Боль каждого из них является предметом заботы разве что первой неотложной помощи. 

Государство при помощи СМИ и медицины выдрессировало в населении неадекватную фобию по отношению к телу и возвело в культ заботу о безопасности. Ведь иначе оно остается без новых природных и человеческих ресурсов для построения государственности.

— Как в таком случае человек может бороться за себя?

— Бытует мнение, что основной политический инструмент — это страх. Это, безусловно, так, но я думаю, что к этому инструменту надо добавить [людские] потребности. Это основные рычаги контроля и подчинения людей — истовая вера в идеологию и маслянистую курицу-гриль.

Найти где-либо человека, полностью утратившего страх, невозможно. Все люди боятся, и боятся одних и тех же вещей. Поэтому я не думаю, что кто-либо должен стремиться к победе над страхом вообще. Было бы лучше стремиться к победе над автоматизмом, который делает страх привычкой и заставляет ему бездумно подчиняться.

— Почему вы не пытались скрыться после акции у ФСБ, а также после предыдущих акций? 

— Я никогда никуда не бегаю. Один из принципов моего действия — оставаться фигурой молчания и не реагировать на власть.

— Вы и так молчите на судах по мере пресечения, только требуете переквалифицировать вашу статью на «терроризм», как у Сенцова и Кольченко.

— Я работаю с политическим контекстом, в котором живу. Я ничего не закладываю изначально или в процессе — это уже существует как данность. Факт, что ФСБ активно использует практику фабриковки террористов, известен уже давно. На суде я только напомнил общественно известные эпизоды. Помимо «крымских террористов» есть еще дело так называемой АБТО. В тех случаях были поджоги — и наши действия же похожи, но нас пытаются обвинить в разных преступлениях. Это судебно-правоохранительный произвол или по отношению к ним, или по отношению ко мне.

— Многие говорят, что ваш жест их впечатлил, но они никогда не смогут его повторить — у всех своя обустроенная жизнь, которую не хочется терять. 

— Я не понимаю, почему люди держатся за «обустроенную жизнь» — это не жизнь, а тюрьма повседневности. Жизнь там, где есть свобода воли.

— Не обращать внимания на то, что происходит, жить своей частной жизнью — это может быть актом свободы воли? 

— То, о чем вы говорите — это эскапизм. Но эскапизм в данном случае — не просто бегство, а еще и косвенная поддержка ненавистного режима. Закрытые глаза и молчание такого рода — это демонстрация того, что все устраивает. О какой свободе здесь может идти речь.

— Я разговаривала с вашей подругой Оксаной на суде. Она, в частности, говорила, что любая пассивность, любое сидение на диване за сериалом — это поддержка власти. Что позиций всего лишь две — за или против. И если не возражаешь против, то косвенно выступаешь «за». Это и ваше мнение тоже?

— С Оксаной я согласен, но отчасти. Когда человек делает вид, что его не касается происходящее, то своей пассивностью он активно поддерживает режим. Но это только вопрос позиции. Если мы говорим о процессе политического искусства, все гораздо сложнее. Прежде всего, это борьба за понимание. Например, понимание, в чем смысл жизни — в ежедневной борьбе за освобождение или в комфортабельном подчинении?

— Разве здесь только два ответа?

— Нет, это сознательное противопоставление того, во что пытается превратить человеческую жизнь государство, то, к чему толкает безусловный защитный рефлекс. Этот рефлекс — и есть стремление человека к освобождению от условий, делающих его жизнь неотличимой от существования скотины. Пусть даже очень хорошо откормленной скотины.

Комфорт — это скорее анестезия, которая делает процесс неотвратимого приближения к смерти и прекращению не столь болезненным. Но любое освобождение происходит через сверхусилие. А просто усилие необходимо лишь для того, чтобы хотя бы оставаться на месте и удерживать занятые позиции.

— Про вас известно, что вы аскет и, кажется, почти совсем не интересуетесь вещами. Потребление вы в принципе считаете чем-то плохим? 

— Мы [с Оксаной] не исходим из принципа «хорошо или плохо». Мы идем от соображения тяжести и легкости, которой обладают вещи. И нас совсем не прельщает идея жизни ослов, навьюченных тонной домашней утвари и прочего хлама. Зачем отягощать свою жизнь? Она одна, лучше ее прожить легко и как будто свободно.

— Некоторые вас упрекают, что уничтожение чужого имущества не может быть искусством. Мол, вы так и еще кому-нибудь дверь подожжете. Вам есть, что ответить на это?

— Я могу сказать, что в контексте смысла и исторического значения Лубянки беспокойство о порче лакокрасочного слоя выглядит конченым безумием. Но еще большим безумием выглядит сравнение дверей своего дома с дверьми этой организации. Это стокгольмский синдром. Я могу сказать, что если эти люди действительно уверены, что двери сопоставимы, то мне очень страшно предположить, что творилось за их дверьми.

Наталия Зотова

Источник: meduza.io

Здесь вы можете написать комментарий

* Обязательные для заполнения поля
Twitter-новости
Наши партнёры
Читать нас
Связаться с нами
Наши контакты

hardlod@gmail.com

О сайте

Все материалы на данном сайте взяты из открытых источников — имеют обратную ссылку на материал в интернете или присланы посетителями сайта и предоставляются исключительно в ознакомительных целях. Права на материалы принадлежат их владельцам. Администрация сайта ответственности за содержание материала не несет. Если Вы обнаружили на нашем сайте материалы, которые нарушают авторские права, принадлежащие Вам, Вашей компании или организации, пожалуйста, сообщите нам.